Сказка про то как аскарид познакомился с афродитой

Глава 12 Быть или не быть? - Танец с Хаосом - Андрей Мартьянов - emphigersme.tk - Читать книги онлайн

распознавать особенности построения фольклорных форм (сказки, Особенности организации круглых червей (на примере аскариды Скульптурный портрет Нефертити, скульптура Афродиты Милосской, .. употребление лишних слов, например: опустив голову вниз; он впервые познакомился с. сопоставлять фольклорную сказку и еѐ интерпретацию средствами других Особенности организации круглых червей (на примере аскариды Афродиты Милосской, икона Владимирской Богоматери, «Мона Лиза» Леонардо да голову вниз; он впервые познакомился с Таней случайно; пропуск. в котором отроду не водилось ничего, кроме аскарид и остриц, продолжал как "Надо же - настоящий, сказочный Иван-Царевич, суровый "И как вы относитесь к Афродите Урании?" - "Предпочитаю Пандемос". "Так, с Бальтазавром ты уже познакомился; если плавание и далее.

Хотя большинство его рассказов полны мягкого юмора, но среди них есть и лиричные, и грустные, и даже драматические. Ведь в любой экспедиции бывает много труда и лишений, немало комичных ситуаций. Эта книга, несомненно, будет интересна и многим зоологам, так как в героях рассказов они узнают и себя, и своих коллег.

Хотя в некоторые места, описанные в книге, в наше время уже так просто не съездишь. Кроме того, такие экзотические промыслы, как, например, охота на китов, уже навсегда запрещены, да и орнитолога с ружьем все больше и больше вытесняет орнитолог с видеокамерой.

Так что в этом смысле книгу В. Бабенко в какой-то степени можно считать уже исторической. В заключение хочется поздравить читателя с выходом очередной книги В. Бабенко и выразить надежду на продолжение. И прежде всего — о новых зоологических путешествиях и приключениях автора.

В самом начале своей орнитологической деятельности я ленился вечером переписывать информацию, добытую за день, из полевого блокнота в общую тетрадь-дневник. А потом никак не мог разобрать не только отдельные слова, но и целые фразы. Поэтому сейчас, будучи в экспедиции, я нахожу время и место, чтобы почерком, доступным в дальнейшем для моего же прочтения, написать своеобразный обобщающий отчет за день.

У меня в рабочем столе хранится более тридцати таких тетрадей — по числу дальних командировок. В них записаны довольно скучные для непрофессионала данные: Но там есть и другие записи. Они стоят не в основном тексте, а располагаются сбоку, на полях. О научной работе зоологов сами за себя говорят монографии, книги в том числе и Красныестатьи, тезисы и отчеты. Компонуя свои заметки, я практически не привнес в них ничего от.

Именно она и не позволила мне поступиться достоверностью, к которой долгие годы приучала меня деятельность научного работника. Все истории, описанные в этой книге, подлинные, все они случились со мной или моими друзьями. Должен заранее извиниться за некоторые повторы. Это произошло потому, что в любой экспедиции есть начало, середина и конец, от этого никуда не денешься.

Во-вторых, интересы зоолога-полевика, как только он покидает крупный город, почему-то сужаются и вращаются вокруг нескольких житейских, часто сугубо физиологических сфер.

Отдельно приношу извинения за крайне ограниченный выбор спиртных напитков что связано с дефицитом застойного периода и особенно за вездесущую на Дальнем Востоке брагу, которая еще десяток лет назад могла по праву считаться подпольным народным пойлом. И еще об одной детали я хотел упомянуть.

По специальности я — орнитолог-фаунист и во время экспедиций собираю коллекции птиц. А рабочим инструментом мне служит двустволка Ижевского оружейного завода, которую я не снимал с плеча по нескольку месяцев в году.

Для орнитолога ружье — это то же, что сачок для энтомолога или сеть для ихтиолога. Я отчасти понимаю, почему даже коллеги-зоологи относятся с некоторой антипатией к стрелкам в птиц хотя, к примеру, энтомологи переводят насекомых тысячами. Я не говорю о простых гражданах, которые не колеблясь прихлопнут таракана, зарядят мышеловку куском сала или вытащат на удочку карася, но надерут уши мальчишке и правильно!

Птицелюбие — это древнее, глубокое религиозно-этическое чувство, ведь и ангелы пернаты, и Святой Дух изображается в виде голубя.

Book: Русская Фантастика – 2005

Но тем не менее я не стал в рассказах искусственно заменять свое ружье на гербарную сетку ботаника или сачок энтомолога хотя технически это было бы нетрудно и ни один сюжет не пострадал. Каюсь, но мне до сих пор нравится трехкилограммовая тяжесть на правом плече и кисловатый запах пироксилина. События, которые описаны в этой книге, происходили.

Сейчас не поедешь из Москвы на студенческую практику в Ленкоранский заповедник Азербайджана, на китов у нас в стране почти не охотятся, а голод во Вьетнаме в основном преодолен. Все это уже относится к истории.

Это еще одна причина, побудившая меня сесть за пишущую машинку. Маленький колчан, сделанный из отрезка бамбукового ствола, с небольшими, как карандаш, стрелами лежал на полке серванта рядом с китайской бронзовой курильницей XII века, статуэткой Будды из Монголии и полинезийской, инкрустированной перламутром маской из черного дерева.

Но больше всего в этой комнате меня привлекали книги по орнитологии: Хозяин квартиры, Леонид Степанович, доктор биологических наук, отличался изысканностью манер, легким артистизмом, ровным характером и правильной речью с оттенком старомодного русского академизма.

Он прекрасно сознавал уникальность своей библиотеки и, видимо, улавливал тот трепет, с которым я взирал на это богатство. Он встал с кресла и взял с полки книгу о птицах Юго-Восточной Азии. Качество печати начала века во многом превосходит современный уровень. Ведь кажется, что контуры рисунков выполнены тончайшей кисточкой. А между тем это отпечатано на типографской машине.

И каждая иллюстрация всего тиража, — правда, он очень небольшой — каждый контур птицы раскрашен вручную. Холеные ладони закрыли фолиант. Палец, украшенный изящным серебряным перстнем с черным камнем, слегка коснулся обложки, на которой золотом был оттиснут человечек — торговый знак издательства. В груди у человечка была аккуратная дырочка — след от пули.

А ведь кто-то не пожалел такую книгу испортить. Но стрелок, вероятно, неплохой был, и оружие мощное. Так что эта библиографическая редкость с небольшой изюминкой. Под серым пеплом в трубке засветился малиновый огонек, и вверх, как кобра из корзины факира, медленно пополз извитой тяж серебристого, медом пахнущего дыма. Я пододвинул к себе том и стал медленно листать тяжелые плотные страницы, рассматривая прекрасные старинные рисунки тропических птиц. Ведь вы, по-моему, еще не видели мои сборы из этого региона.

Отошла в сторону темно-зеленая портьера, прикрывающая нишу в стене. На стеллажах от пола до потолка стояли большие черные картонные коробки. Леонид Степанович расставлял их на столе торжественно и неторопливо. Содержимое коробок составило бы предмет гордости многих зоологических музеев мира.

Сборы Леонида Степановича славились не только наличием редкостей, но и качеством препаровки. Тушки птиц располагались ровно, как солдаты прусской армии на плацу. Хвосты были тщательно расправлены, крылышки уложены, клювики однообразно вытянуты. Не думаю, что при жизни хоть одна птица была столь тщательно причесана. В коробке с попугаями у бледно-розового какаду на груди расплылось какое-то серое пятно.

Оно никак не вязалось с известной аккуратностью Леонида Степановича. Отдельно лежали кладки птиц. Из каждого яйца через небольшое отверстие было извлечено содержимое. Пустые скорлупы были легкими, как шарики от пинг-понга.

А в этой коробке у меня хранятся редкости. Вот, к примеру, эта птичка довольно часто встречается в горах, но гнездо ее добыть очень трудно — она селится в нишах и трещинах скал, в недоступных местах. В коробочке, на подстилке из мха, сухой травы и шерсти, лежало четыре маленьких белых яичка с бледными лиловыми пятнышками.

А ведь это мы с товарищем держали веревку, по которой он спускался. Миша — мой хороший знакомый. Он уже давно ведет биологический кружок в Доме пионеров, где с его помощью была собрана большая коллекция певчих птиц, аквариумных рыб, змей, ящериц и лягушек.

Вот что я узнал от него о гнезде стенолаза. Давно, когда Миша был совсем юным, его и еще двух студентов-биологов, Володю и Леночку, Леонид Степанович взял на полевую практику на Кавказ. Там он отстреливал и обрабатывал птиц, писал дневники. Студенты выполняли работу по своей теме, добывая в окрестностях лагеря мышей и полевок.

Однажды в долине горной речки Леонид Степанович обнаружил в скальном обрыве узкую щель, куда пара стенолазов таскала строительный материал — мох и овечью шерсть. Он позвал студентов, и они все вместе стали наблюдать, как небольшие птички с длинными тонкими изогнутыми клювами скользят по каменным отвесным глыбам, опираясь на полураскрытые крылья. Полет их, медленный и неровный, напоминал полет бабочек. Сходство усиливалось тем, что были хорошо заметны ярко-красные пятна на крыльях.

Птицы переговаривались тонкими звенящими трелями. Как-то вечером, сидя у костра, Леонид Степанович объявил, что экспедиции предстоят альпинистские работы. Он послал Мишу в ближайшее селение. Через час тот вернулся с тридцатью метрами толстой веревки, которой обычно горцы привязывали коров.

Мужская половина экспедиции подошла к обрыву. Леонид Степанович несколько раз обмотал веревку вокруг своего тела и велел студентам медленно спускать его вниз до уровня гнезда. Где находится этот уровень, должна была указать Леночка, стоявшая на другом берегу реки и следившая за ходом операции.

Светило весеннее горное солнце, шумела вода, медленно уходила вниз веревка. Раздались беспокойные крики стенолазов, тревожащихся у гнезда. Студенты внимательно смотрели на Леночку, которая изящно шевелила ручкой. Через несколько секунд горное эхо повторило два звука — испуганный визг студентки и горестный вопль Леонида Степановича.

Ребята стали судорожно выбирать коровью привязь. Живой, без гнезда и насквозь мокрый. Леночкины сигналы были неправильно истолкованы, и студенты опустили орнитолога на всю длину веревки — до реки.

Там Леонид Степанович переоделся, подсел поближе к костру и выпил сто граммов спирта, предназначенного для фиксации амфибий. Однако даже позаимствованная у науки жидкость не помогла — начальник экспедиции простудился. Сердобольная Леночка, чувствуя свою вину, ухаживала за кашляющим и чихающим Леонидом Степановичем и самолично наклеила на его грудь перцовый пластырь.

Среди ночи из спальника орнитолога послышались стоны. Леонид Степанович с горестной гримасой срывал со своей груди пластырь. Такое выражение лица было, вероятно, у Геракла, отравленного пропитанной ядом одеждой, которая, как известно, намертво приклеилась к телу героя.

Леночка и тут пришла на помощь и стала отдирать пластырь. Но этим она лишь усугубляла страдания несчастного Леонида Степановича. Миша и Володя с трепетом наблюдали, как Леночка ковыряет ножницами в груди начальника. Студентка напоминала полевого хирурга, делающего операцию на сердце без наркоза. По ее окончании Леночка продемонстрировала результат своего портновско-хирургического творчества — кусок лейкопластыря, густо обросшего черными волосами.

Начальник же после операции целомудренно закутался в простыню и тщательно застегнул пуговицы на рубашке до самого ворота. Утром Леночка, Володя и Миша, позавтракав и оставив выздоравливающего орнитолога в палатке, пошли к альплагерю — договариваться со спортсменами помочь достать злосчастное гнездо. Через три часа студенты вернулись.

У костра спиной к ним сидел Леонид Степанович. Он обернулся, и молодые люди остолбенели. Лицо начальника было закутано шарфом, под которым угадывался огромный флюс — результат купания в ледяной воде. Леонид Степанович медленно размотал шарф. Над ущельем грянул хохот трех молодых глоток. Леночка очень мило повизгивала, Миша, пятясь задом, хрюкал, а Володя заливисто икал. Леонид Степанович печально улыбался, ожидая, когда его юные коллеги успокоятся и вновь придут на помощь.

На щеке у Леонида Степановича висела механическая бритва. Начальник в отсутствие студентов решил первый раз с начала полевой жизни побриться. Но растительность на его лиц была столь же обильна, как и на груди, и косить ее маломощным аппаратом было все равно что стричь газонокосилкой куст малины. Волосы попали в механизм, бритву заело, и она намертво приросла к лицу Леонида Степановича.

Спасли его опять ножницы и ловкие пальчики Леночки. Через четверть часа освобожденный Леонид Степанович подошел к обрыву и, размахнувшись, забросил московский подарок в гремящий поток. Стенолазы сопровождали его полет веселым щебетом Наутро пришли альпинисты, потолковали с Леонидом Степановичем и через десять минут достали ему гнездо.

Я возвращался в Москву из командировки. В Крыму была ранняя весна, холодные пыльные ветры носились между корявых стволов виноградных лоз, распятых на проволоках.

Перед самым отходом поезда в купе вошел уже немолодой человек с огромным рюкзаком. Мы, как положено путешественникам, разговорились. Как только мой попутчик узнал, что в горах я никогда не был, он стал рассказывать всякие ужасы про трещины в ледниках, перебитые камнепадом веревки, коварные снежные лавины и слепые горные туманы. Наконец он немного подустал от таких страстей и замолчал. Я, завладев инициативой, сообщил ему о своей профессии.

Реакция альпиниста была неожиданной. Он насупился, с трудом выдавил из себя: Проводница принесла нам еще по стакану чаю, и альпинист, потеплев, поведал причину своей ненависти к представителям этой в общем-то безобидной профессии. Это ведь только недавно альпинисты вооружились легкими титановыми ледорубами, нейлоновыми веревками и капроновыми рюкзаками.

Тогда же все вещи были тяжелее: Так что идти вверх было тяжко. Мы вышли с рассветом и только к полудню начали восхождение. Миновав морену и ледник, мы оказались у скал, а там началась настоящая работа — веревки, страховки, крючья. Вдруг слышим, кто-то за уступом разговаривает. Продвинулись еще немного и видим, что на небольшом скальном карнизе сидит какой-то субъект в телогрейке и кирзовых сапогах, рядом с ним примус, на примусе кипит чайничек, а у субъекта на коленях клеточка, в ней пищит общипанный птенчик.

Любитель птиц сюсюкает с ним и кормит из баночки червячками. Орнитолог оказался общительным и гостеприимным и предложил нам чаю. Пока мы отдыхали, он рассказал, что уже три дня лазает по горам, ищет гнездо редкой птицы названия я не помнюи вот радость-то — сегодня нашел и взял птенчика в надежде его выкормить и воспитать. Потом энтузиаст сложил свое барахло в рюкзачишко, клеточку заботливо засунул за пазуху и с нами попрощался. Говорил, что очень торопится, что ему сегодня вечером обязательно нужно быть в Алма-Ате, птенчика пристроить.

Это, мол, большая научная ценность. И посоветовал нам держаться все время правой стороны, там, мол, скалы полегче. Собрался и, как был в телогрейке и кирзовых сапогах, полез вверх и исчез за уступом. А мы перекусили, отдохнули, навьючились и пошли дальше с испорченным настроением, вбивая крючья и страхуясь.

Не люблю я после этого орнитологов. Еще раз я с ними встречался на Кавказе. Там какой-то профессор из Москвы нашел в скальной трещине гнездо птицы. Он сам его хотел достать, да не сумел. Ну, я ему и помог. А название этой птички я запомнил. С траков гусениц на дно окопа медленно осыпалась земля и желтые березовые листья.

Дверь железной коробки вездехода открылась, и геологи, возвращающиеся в поселок с дальнего маршрута, тупо уставились на многорядную систему траншей и окопов, вырытых здесь вокруг охотничьей избушки на Западной Камчатке, вдалеке от населенных пунктов, на границе березового леса и тундры. Разведчики земных недр почувствовали, что обитатели зимовья всерьез приготовились к затяжным военным действиям. На крыльцо вышел Юрик — лаборант нашей экспедиции.

Он дымил трубкой, набитой махоркой. На плече у Юры сидела сова и смотрела на гостей единственным желтым глазом. Нас троих забросил в эту глухомань случайный вертолет. Летчики твердо пообещали прилететь за нами через две недели. Но вертолет вместе с бравыми авиаторами так и не появился. Судьба сжалилась над нами, послав через полтора месяца геологический вездеход, тем самым сняв вопрос о нашей зимовке, тем более что все сроки командировки давно истекли.

Наша сова была найдена в первый же день недалеко от избушки. У нее дробью был выбит один глаз. Птица называлась ястребиной совой за длинный хвост и поперечно-полосатый рисунок на груди. Но конечно же не в честь известного советского орнитолога, а в честь его тезки — знаменитого пирата. У совы из-за контузии возник новый, философский взгляд на мир.

Она перестала бояться людей и могла часами сидеть на плече у кого-нибудь, а чаще всего у Юрика. У птицы было свое место в углу избушки, куда ее помещали только под вечер. Флинт сидел там тихо, лишь светящийся желтый глаз выдавал его присутствие.

Беспомощную птицу решено было везти в Москву. Тут же возник естественный вопрос о кормежке Флинта. Первые дни эта проблема не стояла остро, поскольку к самому порогу зимовья подошел заяц. Мы не лицемерили и не сетовали на его неосторожность, так как и Флинту и нам понравилась зайчатина. Сова сдержанно брала кусочек сырого мяса мохнатой лапой, вооруженной когтями, похожими на рыболовные крючки четырнадцатого номера, и начинала есть, зажмуриваясь от удовольствия.

Когда заяц кончился, появилась забота — добывать пищу Флинту. На Камчатке в тот год было очень много полевок. Такой резкий подъем интенсивности размножения отмечается раз в четыре — шесть лет. Численность полевок в этот период резко возрастает, они теряют осторожность и становятся более заметными.

В окрестностях нашего зимовья стебли борщевика — огромной, до трех метров высотой травы — были обгрызены полевками, словно здесь трудилось множество мини-бобров. Мы знали, что ястребиные совы питаются в основном мелкими грызунами. Но мышеловок у нас не было, а добыть без ловушек вездесущих, но неуловимых быстрых полевок мы не. В лесу слышался шорох — сотни лапок шелестели опавшей березовой листвой. Иногда можно было увидеть и самих зверьков — они серыми пыжами проносились через поляны.

Раз такую неосторожно перебегавшую через дорогу полевку мне удалось застрелить полузарядом мелкой дроби. Обнаружив, что пахнущего порохом зверька Флинт поедает с удовольствием, я стал специально на них охотиться. Грызуны посещали помойку у избушки: Вот здесь-то я и устроил засаду, затаившись неподалеку с ружьем наготове.

Ожидание было напряженным, так как зверек всегда появлялся внезапно. Он выскакивал из зарослей и молниеносно с голодным писком исчезал в недрах помойки. Насытившись, полевка так же стремительно скрывалась под ближайшим кустом. Сидя в засаде, я пришел к выводу, что охотничий азарт вовсе не зависит от размеров добычи. Важно лишь, чтобы трофей действительно был нужен стрелку, а сам успех целиком зависел от выдержки и реакции охотника. А так все равно, кого выслеживать — слона, волка или мышь.

Обещанный вертолет все не появлялся, патроны кончались, и их оставили только для охоты на крупную дичь, вот почему ружейный промысел полевок пришлось прекратить.

Мы вспомнили, каким способом ловят мелких грызунов в научных целях. В земле вырывают канавки глубиной и шириной тридцать — сорок сантиметров и длиной несколько десятков метров. В концах земляного желоба вкапывают ведро или металлический цилиндр, из которого зверьки не могут выбраться.

Наш лаборант Юра немного напутал с размерами, и у него получились окопы полного профиля, соединенные ходами сообщений. Но полевки и в них ловились исправно. Теперь-то Флинт был сыт. Хуже дело обстояло с нами.

Вертолет все не летел. Мы съели привезенный с собой хлеб и начали подбираться к запасам, которые хранились в зимовье с незапамятных времен — нескольким твердым, как бетон, громадным буханкам, превращенным мышами в настоящие хлебные дома с холлами, извилистыми коридорами, спальнями и прочими удобствами. Мы расчленяли мышиные жилища на отдельные блоки, выбирая из них самые съедобные, остальные прятали, надеясь как впоследствии выяснилось, тщетночто до них очередь не дойдет и нас вывезут раньше.

Юра при возведении фортификационных сооружений наткнулся на культурный слой, образованный несколькими поколениями местных охотников. В этой археологической свалке была масса полезных вещей, и среди прочего — трехметровый кусок капроновой рыболовной сети. Мы привязали ее на палку, полученный таким образом флаг опустили в реку, и с этого момента угроза голодной смерти миновала.

Дежурный каждый день проверял сетку и вынимал из нее улов — пару трехкилограммовых рыбин лососевой породы под названием кижуч. Больше этой суточной прожиточной нормы река нам, к сожалению, не отпускала. Кижуч — проходная рыба, которая живет в море, а икру мечет в реках недалеко от устья. Этой рыбе не нужно больших жировых запасов — своеобразного топлива для подъема на большие расстояния вверх по течению реки, как, например, кете или горбуше.

Поэтому кижуч очень постная рыба, и уже через час после еды нас снова посещали мысли об обещанном, но не прилетевшем вертолете. Один Флинт, скоро ставший полноправным членом нашей экспедиции, не участвовал в послеобеденных разговорах о том, как бы нам отсюда выбраться. Сова была всегда сыта, так как запас полевок в тундре, а следовательно, и в Юриных окопах был неисчерпаем. Но голод голодом, а работа прежде.

В экспедиции каждый занимался своим делом. Володя изучал осенний пролет птиц на Западной Камчатке. Он оплел, как паук, все окрестные березы тонкими, почти невидимыми капроновыми сетями, а затем терпеливо выпутывал из них птиц, чтобы потом, промерив, взвесив и окольцевав, отпустить их на свободу.

Юрик был по штатному расписанию лаборантом и помогал нам в работе. Он оказался страшным домоседом. В первый же день, едва переступив порог избушки, он обрезал ножом задники своих прекрасных новых туфель, превратив их таким нехитрым способом в домашние шлепанцы, а также отодрал рукава у своей куртки, сделав из нее удобную душегрейку.

После этого он затопил печку и стал готовить рагу из того самого излишне любопытного зайца. Всю экспедицию он занимался кулинарными экспериментами, редко выходя из избушки. Мы старались не отвлекать Юрика научной работой, считая, что в экспедиции приготовление пищи — самая ответственная и важная задача. Я облазил все окрестности, собирая птиц для зоологического музея, стараясь добыть что-нибудь покрупнее, так как для научных целей требовалась только шкурка, мясо же доставалось.

Куропаток было мало, к тому же у меня был более опытный конкурент — лисица. Она жила неподалеку и каждое утро делала трехкилометровый обход по охотничьей тропе, которая проходила под проводами линии телефонной связи, тянущейся над тундрой. Спозаранку куропатки летели с мест ночевок на ягодники и одна-две разбивались о провода.

Несколько раз я пытался опередить лисицу, но она всегда успевала раньше, на что указывали свежие перья найденных и съеденных ею птиц. Мы сидели в избушке уже ровно месяц. Продукты почти полностью кончились, и мы доедали остатки мышиных хлебных домов. Он весь день дремал в углу избушки, а под вечер, когда мы укладывались спать, разевал розовую пасть, мигал желтым глазом и слабым верещанием требовал полевок. Их-то у нас было пока в изобилии.

Наш зоопарк постепенно пополнялся. Однажды мы совершили далекую вылазку на берег Охотского моря и сеткой поймали шесть камнешарок — пестрых короткоклювых коренастых куличков, похожих на миниатюрных уточек. Птицы названы так за одну интересную особенность поведения. В поисках пищи — мелких рачков, моллюсков, насекомых, пауков — они переворачивают прибрежные камешки, поддевая их клювом и отбрасывая в сторону.

Мы развесили на шестах у самой воды сетку-паутинку и не торопясь пошли к стайке камнешарок. Как и все представители куличиного племени, они не отличались особым интеллектом. Глупые птицы, не взлетая, уходили от нас пешком, по пути отшвыривая камешки, как команда футболистов в пестрых майках, разыгрывающая сложную комбинацию.

Когда они очутились недалеко от ворот — нашей сетки, мы вмешались в игру, спугнув стаю. Птицы повисли в ячейках ловчей снасти.

Камнешаркам подвязали крылья, чтобы они не могли летать. В избушке мы отгородили им угол, а для развлечения положили несколько камешков. Кулики, казалось, были помешаны на футболе — целый день из угла слышались тихий топот лапок и шуршание по полу камешков — птицы отрабатывали сложные пасы.

Зато третий наш экспонат тихим нравом не отличался. Раз в сетку, погнавшись за синицей, влетел сокол-чеглок. Его мы держали взаперти, в ящике с полотняными стенками, чтобы он не видел людей. Дело в том, что, как только в поле зрения сокола попадал человек, он разражался пронзительными криками, возмущаясь своим пленением.

После непродолжительной паузы птица орала уже в другой тональности, требуя. Он, как и Флинт, ежедневно получал порцию полевок. Близкая зима припорошила далекие сопки снегом.

Солнце расстилало на полянах золотые ковры, а в тени деревьев лежали серебряные покрывала из сухой заиндевелой травы. Светило каждый вечер умирало у ребристого горизонта, пылая немыслимыми красками. Однажды Юрик, самый поэтичный из нас, не выдержал и, выпросив у Володи два карандаша — синий и красный — и тетрадный листок в клеточку, полез на крышу избушки рисовать закат.

Мы покормили наших спасителей-геологов жареным кижучем, а Юрик отдал им остатки махорки. В вездеход были погружены все вещи, коллекции, клетки с камнешарками и чеглоком. Лишь Флинт как равноправный член экспедиции сидел на рюкзаке и смотрел единственным глазом вперед на дорогу, на хлюпающие под гусеницами болота, на темные озерки, на глупых, уже белеющих на зиму куропаток, вылетающих из-под тупого рыла машины, на улицы поселка, до которого мы наконец-то добрались.

Вездеход с ревом несся по главному проспекту. Поселок выглядел празднично — на стенах домов, на подоконниках, на бельевых веревках висели кумачовыми флагами распластанные подвяливающиеся тушки рыбы. Гуляющие пацаны ели фантастические бутерброды с красной икрой, намазанной на хлеб двухсантиметровым слоем, не компенсирующей, впрочем, хроническую нехватку здесь фруктов.

Парни равнодушно смотрели на текущую через поселок речку, где на перекатах теснились блестящие рыбьи спины, или лениво бросали камни, стараясь попасть в плывущего у берега страшного зубаря — самца горбуши. В тот же день мы самолетом местной линии добрались до Петропавловска-Камчатского. Мы ввалились в светлый холл пиратской толпой.

Блинников Павел. Семь Толстых Ткачей

Флинт, как и положено, был впереди: Пока мы заполняли документы, сова неподвижно сидела на безрукавке нашего лаборанта, которую он непринужденно бросил на полированный стол. Изредка какой-нибудь спешащий человек ловил желтый взгляд Флинта, останавливался, встряхивался, как будто отгоняя от себя наваждение, и, углубившись в свои деловые мысли, шел. Устроившись в номере, помывшись в ванне и разместив птиц, мы поехали в аэропорт за билетами.

Тем временем горничная, посетившая наши апартаменты, начала свое знакомство с орнитофауной Камчатки. В ванне резвилась стайка камнешарок, гоняя по эмалированной поверхности пробку. В комнате излишне любопытная сотрудница гостиницы неосмотрительно открыла створки тумбочек. Из первой на нее осуждающе посмотрел сонный Флинт, из второй на бедную женщину закричал, жалуясь на свою неволю, чеглок. К моменту нашего возвращения вся гостиница знала, что мы в номере содержим уток, а также филинов и орлов, бросающихся на людей.

Но гнев администрации нам был уже не страшен — мы взяли билеты на утренний московский рейс. Лай разорвал жару, висевшую над частным домом на окраине Симферополя.

За сетчатыми стенками просторных вольеров запрыгали собаки. Особо радовался Шериф, любимый фокстерьер Юрия Ивановича — хозяина псарни. Наум был красивым матерым лисом. Даже сейчас, летом, шерсть на нем была длинная, шелковистая, рыжеватая на спине и белая на брюхе. А к зиме, полиняв, он становился настоящим франтом.

Еще лисенком он был поселен Юрием Ивановичем в вольер, где жил в сытости. За содержание Наума Юрий Иванович получал от собачьего клуба червонец в месяц.

Лис отрабатывал эти деньги своей шкурой — на нем притравливали норных собак. Наум походил по цементному полу, приятно прохладному в эту проклятую крымскую жару, к которой он, северянин по рождению, никак не мог привыкнуть. Лис зевнул, показав розовый язык и крепкие несточенные зубы, ткнул носом в пустую миску — час вечерней кормежки еще не настал — и неторопливо забегал по клетке.

Он был солидным зверем, не любил резких движений и слегка презирал своего несдержанного приятеля Шерифа, который в соседнем вольере прыгал до потолка, заходясь от лая.

Юрий Иванович осмотрел свое собачье хозяйство и пришел в ужас: Юрий Иванович стал причитать на весь двор неожиданно тонким бабьим голосом. За кормежку собак отвечала его мать. Услышав стенания сына, она вышла из дома. Огромный, плотный Юрий Иванович, грозно вращая жгучими карими глазами, бросился к ней, размахивая костью. Ты посмотри, посмотри, какие здесь края — как сверло. Бедное животное съест его и тут же желудок пропорет!

Учу, учу, а все без толку! Маленькая сухонькая старушка слушала своего любимого сына, вытирая руки о фартук, и робко оправдывалась, говоря, что это соседские мальчишки приходили и кормили собачек.

Услышав о мальчишках, Юрий Иванович еще больше рассвирепел: Это же элитные животные! Их предки из самой Англии! Я против детей ничего не имею, пусть по двору ходят, пусть по саду лазят — яблоки, персики и груши кушают, пусть, наконец, на собачек и Наума смотрят, но уж корми животных, пожалуйста.

И чтобы такая вот гадость, — и он помахал перед лицом матери злополучной куриной ногой, — в вольеры больше не попадала. Юрий Иванович тем временем расположился в прохладной летней кухне и, успокаиваясь, стал поедать огромную тарелку борща, периодически отрываясь от нее, чтобы, правда уже без прежнего подъема, поворчать на свою мать. Юрий Иванович всю жизнь проработал на железной дороге инженером-электротехником.

  • Book: Занимательная физиология
  • Без названия
  • Book: Лягушка на стене

Служба ему нравилась, он был квалифицированным специалистом, уважаемым начальством и подчиненными. Но настоящее дело, которому он отдавался всей душой и которое поглощало все его нерабочее время, была охота.

Ему бы родиться и жить где-нибудь в Сибири, на Дальнем Востоке, в Приполярном Урале или в архангельской тайге, там, где еще остались нетронутые леса, реки, озера, дичь и рыба. Но судьба распорядилась иначе, забросив его в курортный крымский город, где было очень много праздных людей и очень мало мест для охоты. Юрий Иванович обожал собак, конечно же — охотничьих собак.

Но особую страсть он питал к фокстерьерам. Юрию Ивановичу — мастеру по натаске этих собак на лис и барсуков — правление клуба доверило содержать Наума, которого специально еще лисенком отловили на далекой вологодской земле.

Наум подрос, окреп и стал зарабатывать себе на жизнь борьбой с фокстерьерами в искусственной норе. А чтобы лис всегда был в форме, Юрий Иванович устраивал ежедневные дружеские встречи между ним и Шерифом — своим любимым псом. Был Юрий Иванович еще и заядлым рыбаком, но рыбаком криминальным. Он не любил следить за лениво плавающим на мутной воде жалких крымских прудов поплавком.

Не любил и морскую ловлю с лодки, когда надо было опустить на дно наживку и дергать в ожидании поклевки, а потом наконец выбирать десятки метров лески, поднимая бычка с выпученными глазами. Однажды его приятель, капитан небольшого сейнера, взял Юрия Ивановича с собой в рейс. И Юрий Иванович вместе с рыбаками выбирал сеть. Но и это ему не понравилось: Массовая заготовка пищевого продукта его тоже не привлекала. Юрий Иванович после долгих поисков нашел наконец место и способ подходящей для него рыбалки.

Ездил он туда всегда в одиночку, не беря даже лучших друзей, чтобы наиболее полно насладиться процессом ловли. Проехав около двух десятков километров по Симферопольскому шоссе, он сворачивал на проселок и там, выключив фары, крался на малом газу около пяти километров по балке до ставка — большого искусственного пруда, в котором местный колхоз разводил карпа.

Юрий Иванович вылезал из машины, тихо прикрывал дверь, вдыхал настоянный на душистой полыни воздух и доставал из багажника несколько пакетов. Железнодорожник был обстоятельный мужик, к тому же инженер по профессии, и все у него было сделано на высшем уровне.

Из первого мешка появлялся кусок маскировочной сети, выпрошенной у знакомого старшины. Во втором пакете была надувная резиновая лодка, раньше оранжевая, но впоследствии заботливо перекрашенная Юрием Ивановичем в малозаметный, особенно ночью, цвет хаки.

Рыбак открывал вентиль небольшого баллончика, и через минуту надутая лодка была готова к плаванию. В третьем пакете находилась фирменная японская сеть — предмет гордости Юрия Ивановича, привезенная ему с Дальнего Востока знакомым охотником.

Сеть имела плавающую верхнюю подбору и утяжеленную нижнюю и никогда не путалась, но любивший во всем порядок Юрий Иванович всякий раз тщательно перебирал и складывал. Юрий Иванович садился в лодку и отплывал туда, где с колхозной лодки ежедневно рассыпали рыбам корм. Это место он выявил, проведя несколько дней на ближайшем бугре с армейским биноклем.

Там он садился на теплую землю и курил, спрятав сигарету в рукав, слушая, как плещется в ставке рыба, кричат древесные лягушки и трещат сверчки. Через полчаса Юрий Иванович снимал сеть и выпутывал дрожащими от азарта руками десяток трепещущих карпов. Потом быстро сворачивал лодку, убирал маскировку с машины, грузил все в багажник и покидал заповедный водоем.

Фары он включал только на шоссе Москва — Симферополь. Председатель колхоза, в ведении которого находился ставок, был хорошим приятелем Юрия Ивановича, заядлым охотником и прекрасно знал о его ночных рейдах.

Несколько раз он увещевал своего друга прекратить добывать рыбу нечестным путем и предлагал приехать днем и взять карпов в колхозе по себестоимости. Но Юрий Иванович на увещевания не поддавался. Мне охота нужна, понимаешь, охота. Рыбу он, кстати, не ел ни в каком виде, просто на дух не переносил. Вред от набегов железнодорожника был невелик, местные колхозные браконьеры — мальчишки — ловили удочками.

Сам он, как настоящий охотник, об этом распоряжении Юрию Ивановичу, конечно, не сказал. Наум видел, как подобревший после борща хозяин вышел из летней кухни. У входа его встретил Шериф. Пес радостно запрыгал, отталкиваясь от земли всеми четырьмя лапами, подлетая вверх до лица Юрия Ивановича.

Уши его были прижаты, шерсть вздыбилась, глаза горели, словно у кровожадного хищника. Сегодня надо показать образцовый бой и хоть этим развеселить хозяина. Простоватый Шериф тоже чувствовал, что куриная кость испортила хозяину настроение, и хорошо подыгрывал Науму.

Два раза он вцеплялся ему в бок, но не больно, не так, как невоспитанная молодежь в искусственных норах, которую Науму приходилось учить. Фокстерьер выволакивал Наума на середину вольера, ослаблял хватку, давал лису вырваться и обороняться в более выгодной позиции — в углу. На третий раз Наум сам подставил под горячую пасть Шерифа загривок, там, где шерсть была плотнее и уже образовалась привычная к собачьим челюстям мозоль.

После этого Наум обмяк и позволил себя потрясти. Уж это — победную тряску жертвы — Шериф делал всегда с большим азартом и очень натурально. После травли Юрий Иванович хвалил фокстерьера и жалел Наума. Лис не был самолюбивым и спокойно принимал хозяйские соболезнования. По Куприянову, увидеть во сне раков - значит, что Вас окружают фальшивые люди; покупать раков - испытать стыд; ловить раков - счастливое супружество; кушать раков счастье во.

А по Менегетти, ракообразные "означают ожесточившуюся женственность и в большинстве случаев указывают на потребность в компенсации инстинкта". Шел грек через реку, Видит грек - в реке рак, Сунул грек в реку руку, Рак за руку грека - цап!

К подтипу Хелицеровых и классу Arachnoidea Паукообразных относятся отряды Скорпионов, Пауков и. Ее изображали как женщину со скорпионом на голове рис. Но остается неясным, какое отношение имеет скорпион к рождению и смерти людей.

У них были головы человека, грудь и передние лапы льва, крылья птицы и брюшной отдел тела скорпиона рис. Египетская богиня Селкет а из: Мифологический словарь, и Человеко-скорпионы б из: По всей вероятности, скорпион попал на небо не случайно, и с ним тоже связана какая-то легенда.

Но в классической мифологии найти ее не удалось. Однако в мифологии древних славян есть персонаж по имени Скипер-зверь — воплощение злых духов, который, по мнению А. Асова, соответствует скорпиону. Одним из главных богов славянской мифологии был Перун-Громовержец, сын Сварога. Когда Перун был еще ребенком, явился Скипер- зверь во главе с целым змеиным стадом. Он похитил Перуна и закопал его в погребе. Триста лет братья Перуна Сварожичи искали его по всему Белу Свету, а когда нашли, Перун спал мертвым сном.

Пришлось послать птицу-Гамаюн за живой водой, а потом обмыть ею Перуна. Проснувшийся Перун уже с золотыми усами и серебряной бородой сразу же отправился отомстить Скиперу-зверю. Нашел Перун своего врага, начали они сражаться, и стал Перун брать верх. Тут пронзил Перун зверя Скипера, Отворил ему кровь поганую, Из разверстой груди вынул сердце он - Далеко метнул в море синее.

Высоко поднял зверя Скипера И на землю Мать уронил. Потом Перун завалил это ущелье Кавказскими горами, а " На небесах Скипер и Перун стали соседями, они неразделимы, как две ипостаси одного духа" там же. Они изображены на составленной Асовым славянской карте звездного неба рис.

Но на греческой и более поздних картах на месте Перуна находится Змееносец - человек, держащий в руках не молнию, а змею и попирающий ногой Скорпиона, под которым, возможно, подразумевается искусный врачеватель Асклепий Эскулап. Независимо от цвета, который может быть и светлоголубым, и черным, глаза Скорпионов обладают гипнотическим свойством. Под их взглядом люди чувствуют себя неуютно и стараются отвести глаза В речи Скорпиона, независимо от тембра и силы голоса, вы также обнаружите одно характерное свойство - необычайную самоуверенность.

Скорпион безразличен к мнению других: И хотя они кажутся холодноватыми, не обманитесь; под внешней невозмутимостью скрывается страстная натура" Гудмен. Созвездия Перуна и Скипер-зверя Из: Скорпион никогда не забывает добра и оказанных ему услуг и щедро за них благодарит. Но точно так же не забывает он и нанесенное ему оскорбление или обиду Интерес к проблемам жизни и смерти, глубокое постижение тайн человеческого бытия способствует тому, что среди Скорпионов много отличных врачей-диагностов, известных криминалистов, писателей, композиторов и артистов".

Одним словом, это какие-то сверхчеловеки! В персидской сказке говорится, что однажды скорпион попросил лягушку переправить его на другой берег пруда. Лягушка выразила опасение - вдруг скорпиону взбредет в голову ужалить ее нежную спинку, но он обещал этого не делать. Скорпион влез на лягушку, и они поплыли. Но скорпион все-таки ужалил лягушку, она погрузилась в воду и он чуть не захлебнулся. На упреки лягушки он ответил: Потом он ужалил ее во 2-й и в 3-й раз, после чего лягушка снова нырнула к не выходила на поверхность воды, пока скорпион не утонул "Персидские народные сказки", Если же во сне Вам не удалось убить скорпиона, то наяву происки врагом принесут Вам ощущение потери "Сонник", Инт.

Это, пожалуй, вполне логично. Один из героев этого рассказа прибыл, сидя на каком-то миролюбивом драконе, к подножию какой-то горы и рассказывал потом: Когда дракон пытался войти в пещеру, скорпион жалил его в голову и причинял ему мучительную боль.

Дракон просил меня избавить его от этого жестокого врага. Я снял с плеча лук, вложил в тетиву стрелу и прикончил скорпиона Дракон пригласил меня войти в пещеру, и я увидел там драгоценные каменья, сваленные беспорядочными кучами" "Плутовка из Багдада",. Иоанна Богослова Саранчи, о которой более подробно будет сказано в разделе, посвященном прямокрылым. Она упоминается еще Аристотелем и Плинием Старшим, но описания и изображения ее очень противоречивы.

По одному из них, она имела голову человека, тело хищного зверя, покрытое чешуей, крылья дракона, хвост скорпиона и вымя, похожее на женские груди. Интересно, что европейцы, плохо представлявшие себе, как выглядит скорпион, изображали его жало в виде наконечника стрелы рис.

Считалось, что некоторые люди по ночам превращались в мантикору, набрасывались на людей, переламывали им все кости и проглатывали целиком, так что человек исчезал бесследно. В греческой мифологии охотник Орион, который дерзко вызвал на поединок богиню Артемиду, был смертельно ужален скорпионом В Африке считалось, что скорпион сам выделяет средство против своего яда, поэтому его символика носила двойственный характер - он был символом как врачевания, так и убийства.

В Библии скорпион - демоническое существо, в средневековом искусстве - знак смертельного предательства, иногда зависти или ненависти" Тресиддер,. Энциклопедия сверхъестественных существ, Я окружен огнем кольцеобразным, Он близится, я к смерти присужден.

Мои враги глядят со всех сторон Кошмаром роковым и неотвязным, — Нет выхода, я смертью окружен, Я пламенем стеснен многообразным. Но вот, хоть все ужасней для меня Дыханье неотступного огня, Одним порывом полон я, безбольным. Пусть я вызов шлю судьбе.

Я смерть нашел в самом. Я гибну скорпионом - гордым вольным. Одной из бросающихся в глаза особенностью пауков является их способность ткать паутину, отличающуюся подчас большой геометрической правильностью. Именно эта способность послужила причиной возникновения древнегреческого мифа, объясняющего происхождение пауков.

Как известно, Афина Паллада была богиней справедливой войны, мудрости, ремесел и рукоделий. В частности, считалось, что это она даровала людям ткацкий станок. Но одна смертная девушка - Арахна - была такой искусной ткачихой, что осмелилась вызвать Афину на состязание. Этот эпизод красочно описан в "Метаморфозах" Овидия. Однажды, когда кто-то, восхищенный работой Арахны, сказал, что она ученица самой Афины Пал- лады, Арахна ответила: Проиграю - отдам что угодно". Это услышала Паллада, явилась в образе дряхлой старухи и посоветовала Арахне попросить прощения у богини, но та ее совет отвергла.

Тогда Паллада приняла свой обычный вид и началось состязание. Используя нитки разных цветов и "тягучего золота нить", Арахна выткала ткань, на которой изобразила 12 олимпийских богов во главе с Юпитером; Посейдона с трезубцем; Антигону, которую Юнона превратила в аиста; похищение Европы Юпитером, принявшим вид быка; Леду, лежащую под крылом лебедя того же Юпитера ; изобразила, как обличьем прикрывшись сатира, парным Юпитер плодом Никтеиды утробу наполнил; как он осыпал золотым дождем Данаю и много других любовных похождений Юпитера, Посейдона, Сатурна.

Что изготовила сама Паллада, Овидий не сообщает, но явный успех соперницы и содержание этих тканных изображений так ее оскорбил, что: Изорвала она ткань - обличенье пороков небесных! Бывшим в руках у нее челноком из киторского бука Трижды, четырежды в лоб поразила Арахну. Несчастья Бедная снесть не могла и петлей отважно сдавила Горло. Но, сжалясь, ее извлекла из веревки Паллада, Молвив: Но и впредь виси, негодяйка!

То же падет, - чтобы ты беспокоилась и о грядущем, - И на потомство твое, на внуков твоих отдаленных" И, удаляясь ее окропила Гекатиных зелий Соком, и в этот же миг, обрызганы снадобьем страшным, Волосы слезли ее, исчезли ноздри и уши, Стала мала голова и сделалось крохотным тело. Нет уже ног, — по бокам топрщатся тонкие ножки; Все остальное — живот. Из него тем не менее тянет Нитку Арахна-паук продолжает плести паутину. Так Арахна была превращена в паука рис.

Грейвсав основе этого мифа лежит соперничество города Афины с Милетом, в котором была хорошо развита текстильная промышленность, и который был главным экспортером шерстяных тканей; к тому же в Милете были распространены печати с эмблемой в виде паука. По представлениям народа науру из Микронезии, мир был создан пауком Ареоп-Энапом, который "нашел раковину и попросил краба помочь ему раскрыть створки. Краб смог лишь приоткрыть ее, и паук обратился к гусенице, которая завершила работу, но погибла от напряжения.